Сегодня нередко можно увидеть пренебрежительное отношение к тем кто занимается христианским образованием. В пример приводят богослова которому бабушка сказала что и таких любит Бог, или историю про неграмотного дедушку который прочитал один стих из Библии и было много «покаяний». Эта притча, очень хорошо иллюстрирует таких людей.

 

— Брамс! Брамс!

В фойе большого зала консерватории шептались восторженные, нарядно одетые люди. Давали четвёртую симфонию великого немецкого композитора-романтика. Только что отзвучали последние чарующие звуки. Лица слушателей были светлы и радостны. Кто-то расчувствовавшись утирал слезу.

Все радостно и возбуждённо обсуждали тонкости исполнительской интерпретации, хвалили мастерство юного дирижёра. Слегка сетовали на некоторую нестройность группы духовых, и горячо одобряли нового концертмейстера.

Вдруг в толпе раздался резкий запах кислой капусты. К группе нарядно одетых искусствоведов протиснулся мужичонка приятной наружности в треухе и тулупе. Густая борода его хранила в себе остатки как минимум трёх обедов и двух ужинов.

— Доброго вам здоровьичка, вечер в хату, люди-котаны! Извиняйте, ежели што не так. Токмо скажите мне, что это тут у вас такое было?

— А это, друг мой любезный, концерт классической музыки! — с жаром воскликнул нестарый ещё профессор консерватории, в котором любовь к искусству принимала порой подлинно миссионерские черты.

— А ты хто ж будешь? — спросил профессора мужичок.

— Я профессор этой консерватории! Пианист, педагог.

— Гы-гы… «Он пианист и пидагог!»… Знаем, слыхали такую песню! — живо откликнулся мужичок.

— А с кем имею честь беседовать? — осведомился профессор, которого не так-то просто было смутить.

— Ваней меня кличут! — охотно сказал мужичок, громко высморкался в зипун и протянул руку.

— А меня зовут Илья Семёнович! Очень приятно! Поздравляю вас, Иван! — радостно затараторил профессор, горячо тряся заскорузлую ладонь — Такое событие в мире музыки! Вам положительно повезло, что вы попали на этот концерт!

— Ты профессор, того, погоди! Ты мне объясни, что это за тягомотина была? Чего это вы вдруг все так вырядились? Смешно смотреть-то даже… Пальтишко у вашего рукомахайника спереди коротко, сзади будто у жука наполам разрезано!

— Э… Ну… Это фрак называется… — профессор мучительно пытался подобрать слова, понятные мужичку — А рукомахайником вы, скорее всего, назвали дирижёра…

— Во-во! Дери Жёра! Вот он и дерёть… А пошто у вас всякие дудки да балалайки какие-то странные?

— Помилуйте, это не балалайки, а скрипки, альты, виолончели и контрабасы. И не дудки, а валторны, трубы, тромбоны, флейты, кларнеты, гобои и фаготы… И даже один контрфагот!

— Помилуй Бог! — вскричал мужичок — Да зачем же вам столько? Куды ж? Это ж запоминать не перезапоминать… Как вы эту лабуду-то в голове держите? Я у вас в гумажке тута прочёл, всё слова немецкие, непонятные: шонберги какие-то… пуанти — помилуй Бог — пуантилизмы, полифониии, альте какие-то рации, диезы всякие! Это што? Пошто народу голову дурите?

Профессор, казалось, потерял дар речи, а мужичок не унимался.

— Да и что вам дают эти гоботы и фагои? Или как их там? Фаготы и гобои? (Тьфу, пропасть, язык сломаешь!). Вот у меня в деревне, например, есть балалайка! Её ишшо дед мой мне в наследство оставил и заповедал на ней играть! И детям моим она перейдёт. И ничего окромя неё, родимой нам не надобно! Балалайка, чудо наше триструнное, валенки дедовы ишшо, да поллитра припрятана для особых случАев! А бОльшего нам и не надобно! Есть, правда, ишшо баян. Но он у Федьки, с другого конца села. Мы таперича с ним в контрах! Да и на што нам баян? Наша вера истинная, балалаешная!

— Позвольте, Иван! — искренне удивился профессор — Быть в контрах с коллегой, музыкантом, хоть и баянистом — это как-то не комильфо. Ведь Творец, создавший прекрасную и соразмерную вселенную этим самым творческим актом призывает нас к созвучию, к гармонии, к симфонии в конце концов.

— Ишь ты! И слова-то какие барские да богомерзкие! Симфония… Мы таких слов отродясь во рте не держали! Нам деды завещали не оступать от единоличного балалаешного пути! А всё, что сверх — то от лукавого!

— Балалайка, Иван, прекрасный инструмент! — горячился профессор — Только видите ли, Иван, человеку свойственно развиваться. Человек, в каком-то смысле подобен Творцу. Ему важно развивать в себе эстетическое начало, стремиться к усложнению, к многообразию, даже к некоторой избыточности. От примитивного одноголосия к полифонии, от малого к великому, из хаоса к космосу, так сказать. Ведь именно избыточностью характеризуется любовь! Ведь если вы, к примеру, хотите показать своей супруге, что вы её любите, не станете же вы потчевать её черствой коркой хлеба и чашкой тухлой воды, ссылаясь на пресловутую простоту. Ведь вы же найдёте возможность сводить её в дорогой ресторан и на хороший концерт!

— Катьку-то? — растерялся Ваня — В каком это смысле? Бабу и в ресторан! Ошалел ты что ли профессор! Да какого чёрта гроши-то тратить, потом и горбом заработанные!? Ништо, и так сойдёт. Чем оно проще, тем вернее…  А вот вы всё умствуете! Всё усложняете! Это же прямо ересь, тудыт-растудыт!

— Отнюдь, Иван! Ересью, как вы выражаетесь, на языке нашего искусства мы называем фальшь. Фальшивой игры, музицирования мимо нот, вот чего мы никак не терпим. Если музыкант играет фальшиво, нет ему места ни в одном приличном оркестре. Будь он хоть флейтист, хоть балалаечник.

— Вот и поймал я тебя, профессоришко паршивый! Меня ишшо дед учил: «Кто уклонится от простоты балалаешной, тот и есть фальшивщик окаянный! Кто, скажем, не на балалайке, а на баяне начнёт играть — гнать того в три шеи из обчества!» Тьфу, да что с тобой разговаривать! Только время тратить, да беса тешить!

Сказав так, Ваня плюнул под ноги профессору коричневой слюной, поправил треух, проверил, ладно ли лежит за пазухой поллитра, и зашагал домой, в свою деревню, ворча:

— Совсем зажрались! Уже и простоты во балалайке им не хватает! Брамсов им всё подавай!

Сетуя так, вернулся Ваня в свою избу к любимой балалайке, стоптанным валенкам, неся у сердца заветную поллитру. С гордостью взял трёхструнное чудо в руки.

— Чем не Брамс? — крикнул он в пространство, энергично бряцнув по струнам!

— Брамс-брамс! — бесстрастно откликнулась балалайка.

П.Б.